На этой странице мы решили собрать воспоминания о детстве и юности, найденные нами в интернете. Некоторых авторов мы знаем, а некоторых так и не удалось разыскать. А песню про пацанов восьмидесятых спел наш друг, участник сетевых групп Магнитиофон и Дагестанские Меломаны Павел Антонов, за что ему огромное спасибо!

Помните? Духи рижской фабрики Дзинтарс — «Кристина-1», «Кристина-2» и так далее, «Тайны Рижанки», «Рижская сирень», «Кокетка», «Альянс»… все эти грёзы женщины 80-х годов (прошлого века, между прочим) пахнут совсем не так, чтоб ужасно, а как-то даже довольно мило. Эти латышские позавчерашние духи пахнут детством, мамой пахнут, её подружками, восьмым мартом пахнут. А папа, помню, подарил маме «Шанель №5» за 25 р. тогдашних. Радости не было предела! Теперь, вдруг идя по улице, унюхаешь издалека знакомый аромат, и сердце сжимается в комочек от воспоминаний. Запахи безжалостны. Иногда просто с корнями вырывают из реальности, отключают сознание. Самые мощные психологические якоря. Запахи и музыка… Лучшая машина времени для путешествий в прошлое.

 

Воспоминание №1.
Найдено на одном из форумов. Автор неизвестен. 

Вам когда-нибудь хотелось вернуться в детство? Hе тем несмышленнышем, что тогда жил, глядел вокруг и, по мере своих силенок, изучал этот мир, а вполне взрослым человеком, с уже сложившимся характером и мировозрением? Hет? «В места, где счастлив был, не возвращайся» — скажете вы. И будете, конечно, правы. Hо ведь очень хочется. Хочется… Хочется увидеть маму молодой, отца не седым и здоровым. Хочется хоть немного поговорить с дедом, агрономом с дореволюционным образованием. Хочется услышать из его уст, а не из маминых пересказов про голод на Волге, про московскую газету «Пищевик», где он состоял то ли редактором, то ли коррепондентом, про Сибирь и раскулачивание, про бегство оттуда в 37-ом… Посидеть с ним в его комнатушке со стенами из книжных полок, в доме, самом крайнем по Поповке, у кладбища, где дед, выйдя на пенсию, работал смотрителем. Или постараться перехватить на вокзале Веничку Ерофеева, едущего из Москвы в Караваево с пересадкой в Петушках к своей зазнобе… Просто постоять у пивного ларька под кустом сирени, попить бочковое пиво, наконец-то попробовать тех котлет, которые отказывался покупать мне отец, когда он со мной заходил в пивную после бани…

А может быть — наоборот? Ребенком вернуться назад, только со знанием, что этот момент нужно запомнить во всех подробностях. Запомнить теплый пол под босыми ногами, нагретый солнцем, заглянувшим по утру в квартиру, пылинки, кружащиеся в этом столбе солнечного света, и вкус молока, только что принесенного молочницей из Крутово. Запомнить во всех подробностях запах воды, перемешанный со смолистым запахом соснового бора, который окружает песчаный пляж под простецким названием Бабьи пески. И горячий, просто обжигающий песок, по которому невозможно пройти спокойно, а только бежать, иначе рискуешь поджарить ступни. И этот же песок, но уже согревающий после купания до посинения…

Или вернуться в то лето, которое запомнилось походом за грибами…

Отец в то время гонял грузовые поезда на участке Орехово-Зуево — Владимир. Графика постоянного у него не было и поэтому он мог вернуться с работы в любое время суток. Если возвращался утром, когда и спать ложиться уже поздно и по квартире гулять — только мешать спать остальным, то, в зависимости от сезона или по годы, переодевался в сарае и уходил или порыбачить на Клязьму или за грибами. В то утро он выбрал второе, то ли по интуиции, то ли подсказал кто. В общем, меня выволок из сладкой утренней дремы громкий разговор родителей на кухне. Отправившись посмотреть что за шум, был встречен фразой: «Проснулся? Давай быстренько умывайся, одевайся, завтракай и вперед, за грибами.» «Какие грибы?- было начал я возмущаться, но весь мой сон слетел, когда я увидел это.Большая, овальная корзинка с ремнем продетым через ручки, расположенными в узких местах (такие у нас называют «торфушками»), была полна, горкой, грибами. Вроде бы и знал я грибы, много раз до этого ходили и с отцом и с братом в лес, но такие видел впервые. Похожие на маслята, только с дымчато-оранжевой шляпкой и крепкой прямой ножкой. «Моховики это — ответил отец на мое изумление. — И их очень много. Давай быстрей собирайся, да пойдем, а то соберут все» «Куда пойдем-то?» — азарт у меня уже разгорался. » За Клязьму, к Болоту». Болото — это небольшой поселок у бывшей торфоразработки имел, конечно, другое официальное название, но иначе как Болото его просто не называли. Hедолгое время на сборы, корзинку, уменьшенную копию отцовской, на плечо — и вперед. Лес — за Клязьмой, там начиналась настоящая Мещера — глухие ельники в низинках, роскошные сосновые боры, болота, топи и озера. Топать нужно было километра два и через полчаса мы уже входили в лес. Еще полчаса кружения по еле заметным тропинкам и противопожарным просекам и мы на месте.

Такого я еще не видел и вряд ли когда теперь увижу. Один в лес не хожу — плутаю и теряю ориентировку через пять минут, да и событие это, мне думается, довольно редкое. Представьте себе старый сосновый бор, практически без подлеска, утреннее солнце, косо светящее через еще не успевший рассеяться туман. И эти столбы света освещают мох, ковер опавших иголок у подножья сосен и шляпки грибов. Этих самых моховиков. Они росли местами так густо, что казалось будто какой-то шутник взял да и раскрасил почву у подножья деревьев в оранжевый цвет. Именно тогда, один раз в своей жизни, видел настоящее грибное ведьмино кольцо. За неполных два часа корзинки уже были полны. А грибов будто и не убавилось. Правда, грибников стало побольше. Их и так было много, что замечалось на входе в лес по ярко-желтым кружочкам срезанных ножек, а теперь так кишмя и кишели. Отец, когда мы поняли, что все — больше ни единого грибочка не уместится в корзинах, закурил, огляделся и спросил:»Хочешь Баклан покажу? Тут недалеко.» «Что за Баклан?» «Пойдем — увидишь.» Усталости не было и корзина еще не так сильно давила на плечо и я согласился. Метров двести через густой ельник, потом немного по торфяной пустыне (это я ее так назвал. Представьте себе поляну, где вместо песка темно-бурая торфяная пыль, и только в не которых местах через нее пробиваются совсем чахлые сосенки и березки) и вот он — Баклан. Озеро, практически идеально круглое, окаймленное по всей окружности густым березняком. Берега крутые и обрывистые. И по этому озеру можно ходить. Мох и водоросли у берега создали такую мощную подушку, что она держала вес взрослого человека, правда только у самого берега, и ходила волнами, отзываясь на каждый шаг. По словам отца, глубина у озера начиналась прямо у берега и была чуть ли не 50 метров; а острова с деревцами, что виднелись на середине, никакие не острова, а куски прибрежного мо ха, видимо оторванные при сильном ветре… Вот такой поход…

Hе все, конечно, было так безоблачно и доставалось за проделки прилично. Особенно помнится случай с топором. У только что, буквально вчера, наваренного и прокованного топора, мы, мальчишки умудрились обломать оба края лезвия, пробивая им лунки во льду. Досталось крепко. Хорошо еще не стал разуваться и снимать валенки и поэтому умудрился пулей вылетить из квартиры и подъезда на улицу. Такого отца я видел только однажды и это было в этот раз. Сейчас-то я конечно понимаю, что поделом. Отец, до ухода на железную дорогу, работал по дереву, поднялся от плотника до столяра-краснодеревщика. И инструмент весь практически сам себе делал, поэтому и такое отношение к порче. Очень жалею, что из-за этой боязни он нас, детей, никогда не подпускал к верстаку и ничему не учил. Его уже нет и пылятся различные шерхебели, рубанки, фуганки, ножовки в подвале, а шкаф-купе книжный, мамин письменный стол и многое дру гое, что он на своем веку делал людям за просто так, за материал, эти двери, табуретки, рамы еще долго будут служить людям, как слу жили его детям, внукам, а теперь и правнукам детские стульчики…

 

Воспоминание № 2
Зеленая машина (Сочинение взрослого человека). Найдено на одном из форумов. Автор неизвестен.  

Зеленая машина — самая моя любимая. Это «копейка» 78-го года выпуска, но я никогда не назову ее в памяти «копейкой». Для меня она — Жигули. Мы ее любили. Она была всего на 3 года моложе меня, но так получилась, что родилась она сразу взрослой. Ее купил отец на заработанные на заводе деньги, новую. Он ее всегда боготворил. Для меня наша машина была живым существом. Первое время я умещался в ней стоя и ездил именно так, сзади, глядя в лобовое стекло и держась одной рукой за плечо отца, а другой — за плечо мамы. Машина имела свою, довольно симпатичную, физиономию. В основном мы ездили на ней по выходным на дачу. Выходной — это всегда маленький праздник, поэтому зеленая машина ассоциировалась у меня с праздником. На даче мне доставалась почетная роль мойщика колес. Я надраивал хромированные диски до такого блеска, что они отражали солнце и — искаженно — мою детскую физиономию, как будто я смотрелся в самовар. Отец бережно укрывал ее накидкой от солнца, а зимой всегда переворачивал в гараже вверх днищем на специальном приспособлении и любовно чистил, шкурил и красил. Зимой машина всегда отдыхала, набираясь сил. Кроме дачи, она возила нас за грибами. Я всегда волновался в лесу — как она там, на обочине. Вот сейчас мимо нее с грохотом проносятся грузовики, не задели бы часом. Я всегда жалел машину, когда ей приходилось возить нас в дождь и по грязи. В такие моменты я успокаивал ее про себя: «Потерпи, приедем в гараж, высохнешь.»
Один раз брат разбил машину. Когда отец открыл гараж, то мы увидели, что согнутый в дугу бампер стоит отдельно в углу, а машина помята. Помню, я сунулся внутрь, в кабину и отпрянул — в салоне был чужой запах женских духов и валялась забытая нейлоновая перчатка. Брату сильно досталось тогда от мамы. Что сказал ему отец, я так и не узнал. Вскоре после этого я тоже разбил машину, врезавшись в гараж. Но меня она простила, потому, что мне было всего 10 лет, и я всего лишь перепутал педаль тормоза и газа, пытаясь по наставлению нетрезвого папани учиться «держать руль.» Родители тоже не ругали меня, потому что я был не виноват.
Я взрослел и машина уже не казалась мне такой большой, как в детстве. Ее краска немного потускнела, кое где появились мелкие пятна синеватого оттенка. Но в целом, она продолжала оставаться молодой и веселой, потому что отец продолжал ухаживать за ней. Сам он за всю жизнь так и не побывал ни в одной аварии, потому, что водил аккуратно, и машина его за все это, наверное, тоже любила.
А потом она перешла брату. Отец отдал ее тихо, покорно, но в душе ему это стоило, потому что он чувствовал, что расстается с ней навсегда. Впрочем, он никогда и никому не говорил, что ему чего стоит. И ни разу не сел больше за руль. Брат относился к Жигулям как к любой другой технике, он ее разбирал, собирал, что-то в ней варил, ухаживал, в общем. Он в этом хорошо понимает. Но он ее не любил. Она это чувствовала и буквально за год как-то резко сдала, поблекла, постарела. Брат решил ее омолодить и навешал на нее цацок. Но цацки не могли скрыть предательских ржавых точек на бампере. Это было начало конца. Тогда же и появилось у всех на устах противное слово «копейка» и брат прилепил это позорное погоняло к нашей зеленой машине. Вскоре он продал ее. Отец попросил его этого не делать, но брат его не послушал. Помню, я долго не находил себе места, думая: «Как же так, она же наша, 20 лет уже наша и вдруг будет чужая.» Брат продал ее своему другу, а потом на какой-то посиделке со смехом сказал, что тот ее «за год убил.» Мать тогда попросила его: «Только отцу не говори». А я сделал вид, что уже опьянел настолько, что мне ничуть не больно это слышать. Оказывается, новый хозяин ее возненавидел, т.к. сразу после покупки рухнул доллар и машина обесценилась в шесть раз.
Предпоследняя наша встреча состоялась у проходной. Я вдруг увидел ее, нашу машину. Сердце мое учащенно забилось и я буквально подлетел к ней спереди. Она меня не узнавала. Стояла вся какая-то маленькая, полинялая, а в салоне из решетки вентиляции нагло и вызывающе торчала большая грязная отвертка. «Господи, подумал я, хорошо, что отец ходит через другую проходную и не видит этого.»
Когда я узнал, что новый хозяин задумал ее, полумертвую, продать, то буквально потерял покой. Мать тоже хотела, чтоб я ее вернул, я это видел по ее лицу, но вместо этого она тихо сказала: » Куда ты ее ставить-то будешь, гараж что ли еще покупать, не выдумывай». И я перестал выдумывать. И простил матери эти слова — мать всегда хотела как лучше.
Последний раз я видел Жигули из окна троллейбуса. Несчастная машина привлекала к себе внимание всего проспекта. Она катилась из последних сил, надрываясь на всю округу пробитым глушителем. Цацок на ней стало еще больше, но появились видимые издали ржавые дыры на крыльях. За рулем сидел толстый деревенский парень с красной мордой, а рядом — такая же толстая деревенская девка в полинялой красной рубахе. Я поспешно отвернулся и стал глядеть сквозь кондуктора, но до конца дня не мог больше думать ни о чем другом. И каждый раз воспоминания мои сводились к сидящему на корточках пацану, который строит рожи своему отображению в отдраеном до блеска колесном диске. Через какое-то время я, напустив на себя беспечность, рассказал об этой встречи матери. На середине рассказа она прикрыла дверь в комнату, где сидел отец. А в конце сказала: «Только отцу не говори».

Я и сейчас часто вспоминаю нашу машину, бедную дряхлую старуху, догнивающую где-нибудь возле деревенского забора, которая из последних сил пытается удержать в памяти своего единственного возлюбленного, своего господина — моего отца.

 

Воспоминание №3
Игорь Лодянов. По национальности — Бакинец. 

Машина завелась сегодня, слава богу ,с пол-оборота, но вот потом… .Обороты то возрастают сами по себе, то вдруг падают так, что машина собирается заглохнуть. Зима. Спайк как всегда носится по стоянке в поисках, куда бы задрать ногу. Вообще то он уже предварительно выгулян, но срабатывает кобелиная привычка. Причем, как я заметил, выбирает для задирания ноги самые дорогие и новые машины, жигули и москвичи его не интересуют. Ему сейчас тоже не очень радостно, босиком по снегу, да еще и по мокроватому снегу не очень то и приятно. Да брат, это тебе не лето.

Лето. Лето, это лето. Я вырос в лете. Все мои воспоминания пронизаны жарким, золотым светом. Море я видел из окна нашей квартиры. Это зрелище я не забуду до конца своей жизни. Прямо передо мной лежала подкова Бакинской бухты. Практически весь город был у меня на ладони. До моря можно было дойти за пятнадцать минут, и каждый вечер, после прихода родителей с работы мы уходили на местный дикий пляж. А по воскресениям мы отправлялись на дамбу. Это подальше от дома, но зато вода там почище. Мне в то время было, лет пять от силы, плавать я еще не умел. Это потом, немного попозже я научусь чувствовать себя в воде не хуже рыб. А тогда. . . Тогда мы встретили на берегу семью с двумя детьми моего возраста. Само собой мы быстренько подружились, как это умеют делать только дети, не обремененные пока взрослыми условностями, и уже вместе выдерживали атаки взрослых, мечтающих, чтобы мы хоть немного полежали на горячем песке. И вот устав с нами бороться, на какое-то время они про нас забыли. Мы же, в это время занимались толкание по поверхности воды здоровенного бревна, и так этим увлеклись, что я не заметил, как провалился в какую-то яму. Мне показалось, что прошла целая вечность, пока я бестолково размахивал руками и ногами, и тут я ощутил под рукой какой-то твердый предмет. Это моя новая подруга догадалась толкнуть в мою сторону бревно, с которым мы развлекались. Первое, о чем я подумал, это как мне сейчас достанется от родителей, но как выяснилось, они так увлеклись игрой в карты, что ничего и не заметили. Года два назад я рассказал эту историю матери. Она не поверила.

Ну вот, машина кажется, прогрелась, можно ехать. Сейчас как обычно завезу домой собаку, как обычно заберу жену, и как обычно на работу. Ехать сегодня придется долго, дорога никуда не годится. Вчера шел мокрый снег, а ночью вдарил морозец, и теперь мало того, что дорога напоминает зеркало, так в некоторых местах еще встречаются намерзшие куски вчерашнего снега, который не успел вовремя растечься. А что делать, зима.

Зимой Баку становился угрюмым и серым. Хотя температура и не опускалась ниже нуля, но легче от этого не было. Потому что зимой в Баку практически все время дуют сильнейшие ветра, и, как правило, с дождем. Не очень-то приятное совмещение погодных условий, особенно когда надо идти против ветра. Но детство, есть детство. Мы и это научились превращать в игру. Надо было встать спиной к ветру, и очень аккуратно начать наклонять тело назад, в то время как поток воздуха не дает тебе упасть. Смысл игры заключался в соревновании. Кто ниже сумеет наклонить тело. Главное здесь было не пропустить момент, когда ветер вдруг решит отдохнуть. Самые не внимательные обычно разбивали затылки.

Едем. В голову лезут самые мудрые русские изречения: «работа не волк, в лес не убежит», «от работы мухи дохнут», «капля работы убивает лошадь». Жена что-то втолковывает. Но это не мешает. За четырнадцать лет как-то сама по себе появилась привычка изображать сосредоточенное внимание, и периодическая вставка глубокомысленных замечаний, типа – угу. Слова проходят мимо сознания, как если бы по радио передавали давно надоевшую рекламу, а переключать канал не имеет смысла, там то же самое. И ведь не понимает человек, что я впервые в жизни еду по гололеду. Ладно, главное не спешить. Как все-таки летом спокойнее.

Летом, лет с восьми на местный пляж мы с друзьями уже ходили самостоятельно, благо родители на работе, и проконтролировать не могут. Хотя слово пляж здесь не подходит, потому что путь наш лежал мимо пляжа, на местную достопримичательнось – корабельное кладбище. Вот где было раздолье. Во-о-он, в самом конце пирса стоит «Индигирка» с огромной трубой. Это уже история. Единственный пароход, ходивший когда-то на угле, который я видел в своей жизни. А вот и наша излюбленная баржа, давно вросшая в песок. Палуба уже скрылась под водой, и с каждым годом все опаснее по ней ходить, потому, что при каждом шаге, всем телом ощущаешь, как давно прогнившая палуба прогибается под твоим весом. Но в конце пути тебя ждет надстройка, возвышающаяся над водой метра на три, и с ровным деревянным покрытием. Здесь можно всласть попрыгать вниз головой, бомбочкой, солдатиком , или как там еще взбредет в голову. А напрыгавшись позагорать на деревянном перекрытии. А вон видна былая красавица «Улдуз». Улдуз по-азербайджански – звезда. Но от звезды там мало что осталось, краска свисает лохмотьями, везде пятна ржавчины. Зато там такие классные стальные канаты, свисающие с накренившейся мачты. Мы уже давно навязали на этих канатах удобные узлы, и используем их в качестве тарзанок. А вот невдалеке старый плавучий кран, со стрелой, взметнувшейся в небо на все двадцать метров, и со свисающим с него канатом. Вот где тарзанка, так тарзанка. А можно залезть на самый конец стрелы, и прыгнуть оттуда вниз головой, но я пока боюсь это делать, первый раз я оттуда прыгну в двенадцать лет, и после этого я смогу прыгать уже с любой высоты. А вот и разрушенная пристань, но туда я пока тоже не хожу, с неё я научусь прыгать тоже немного попозже. Вся хитрость в том, что высота у нее над водой три метра, а глубина под ней всего каких нибудь полтора метра, и надо прыгнуть так, чтобы в какой то момент, уже войдя в воду изогнуться, и пройти над дном, не сломав себе шею. И ведь прыгали, и шеи не ломали. Грудь об ракушки раздирали. Было. А вот чтоб шею сломать. . . Да, шею тоже ломали, причем парень, неоднократно прыгавший с этой пристани как-то раз просто прыгнул с метровой высоты, на глубине в метр. В последствии он сам не мог объяснить, как у него так получилось. К счастью все обошлось более-менее хорошо. Походил какое-то время с воротником.

Ага, вот они, первые ласточки зимы. Девятка догнала десятку. Ну как, как можно было в этом месте так стукнутся? Тут ведь и разогнаться негде. Куда спрашивается, спешил? Десятка выглядит новой, а багажника у нее больше нет. Влетел мужик, хорошо влетел. А не надо было спешить, тем более на летней резине. Придет лето, вот тогда и гоняй на здоровье. А сейчас извини. Зима.

Зима. Не люблю зиму. Но и зима иногда приносила приятные воспоминания. Иногда, раз или два в год, проснувшись и выглянув в окно, мы видели свой город белым. Мы знали, что наши учителя сейчас тоже смотрят в окно и пытаются заранее надеть строгую маску, но у них это плохо получается, потому, что они сейчас вспоминают свое детство, и знают, сегодня не повезло только учителям начальных классов, у всех остальных учителей сегодня выходной. Мы же все как один, с самым невинным видом одеваемся для школы, берем портфели, и отправляемся. . . Нет, не в школу, а на безымянную гору недалеко от нашей школы. Мы вымазываемся в снегу по уши, мы катаемся с горы до одурения, даже тогда, когда на ней почти не остается снега. И нам наплевать, что завтра нам будут читать нотации, потому, что, завтра уже не будет снега, а будет только грязь. И потому, что мы видим, наш классный руководитель на нас на самом деле не сердится, она тоже бакинка, и она тоже поступала также как мы.

Боже, сколько на дороге уродов, ведь каждый год сами же рассказывают, что именно в первый гололед наибольшее число аварий, а сами творят что хотят. Ну, куда, куда ты прешь? Хорошо я на шипах, и успел притормозить, а если бы как все тянул до последнего? Ну наконец, наконец я выезжаю на нормальную дорогу. Название этой улицы знают только местные жители, все остальные знают этот район как долину «нищих». Здесь ровная дорога, с хорошей разметкой. Еще бы. Если свернуть налево, и проехать квартал, то упрешься в дом главы администрации города, а вот справа дом батюшки Никольского монастыря, а вон виднеется дом… . Хотя ну его, не стоит о нем. Главное, что здесь можно немного расслабится. Хотя можно ли раслаблятся зимой? Я предпочел бы раслаблятся летом.

Лето тоже иногда выдается неудачным. Этим летом мы с матерью поехали в Черкесск к тетке. И там один из уродов умудрился задеть меня своим ЗИЛом. Виноват он был на все сто. А мне пришлось этим летом пролежать на кровати, с деревянной поверхностью, и между мной и деревяшкой был только тощий матрас, и так два месяца, и даже садится нельзя. А рядом на сдвинутых вместе стульях спит мать, у которой я прошу постоянно, чтобы мне скорее вкололи обезболивающее. А потом я слышу, как врач говорит матери, что если так будет продолжатся дальше, то я превращусь в законченного наркомана, и это очень действует на меня. С этого дня я начинаю отказываться даже от безопасной дозы, я скриплю по ночам зубами от боли, боясь разбудить мать, а предательская боль приходит почему-то именно по ночам. Я думаю, что все остается не замеченным, но мать каждое утро убеждает меня, что небольшие дозы не страшны. Значит, обо всем знает. Ведь это мама. Но я непреклонен, и продолжаю скрипеть зубами по ночам, и цепляться за кровать до побеления суставов на пальцах. Но разве лето в этом виновато? Уж если этому суждено было случится, то хорошо, что это случилось летом. На Северном Кавказе у нас целая куча родственников со стороны матери, она у нас кубанская казачка. И вся эта куча родственников буквально закармливала меня всякими черешнями, клубниками, и прочими малинами.

Ну вот и проехали долину «нищих», после светофора начинается обычная Воронежская улица, и сразу за светофором мы попадаем в хорошую пробку. Интересно, что там на этот раз? Каких то двести метров мы движемся пятнадцать минут. Ага, вот оно, на сей раз, встретились ауди и жигули. Причем кто кого догнал разобрать невозможно. Ауди стоит поперек встречной полосы, жигуль занял всю нашу полосу. Долго рассматривать не получается, надо протискиваться между убитым жигулем и чем-то красным и блестящим. Еще не хватало самому кого-нибудь зацепить, тогда перекроем движение окончательно. Так, так, так, кажется выбрался. Но сколько же все-таки на дорогах уродов. Нет, зима это все же ужасно.

Та зима запомнилась навсегда. Именно той зимой всего за одну ночь мы повзрослели на целую жизнь. Это был февраль 88 года. Мы уже курсанты четвертого курса высшего военно-морского училища. Суббота, дискотека. Причем дискотека в самом разгаре. И как всегда не вовремя сигнал большого сбора. Ну, это привычно, сейчас посчитают, выявят самовольщиков, и пойдем танцевать дальше. Девчонки тоже уже не удивляются, а спокойненько ждут на краю плаца. На середину выходит дежурный по училищу, и отдает команду разойтись, переодеться в рабочую форму, и снова построится на плацу. Вот это уже непривычно. Ну ладно, приказ есть приказ. Переоделись, построились, обмениваемся репликами с ожидающими нас девчонками. Тут к плацу начинают подкатывать все наши училищные машины, предназначенные для перевозки людей. Нас, то есть. А это совсем уж непривычно, такого ну никак не ожидалось. По команде рассаживаемся по машинам, машем ручками девчонкам, и в путь. Никто ничего не объясняет, куда, зачем. Через некоторое время определяю, подъезжаем к Сумгаиту. Ну, Сумгаит, так Сумгаит. Чё мы в этом Сумгаите не видели? А не видели, оказывается того, что произошло там несколько часов назад. А произошла там форменная резня на национальной почве. К девчонкам своим мы смогли вернуться только через неделю, но мы ли это были? Потом мы бывали в Сумгаите с периодичностью в неделю, посменно. Неделю там, неделю учишься, но какая это учеба, если в любую минуту на лекцию может ворваться рассыльный, и объявить сбор. В Баку тоже начались волнения, правда, не в таких масштабах, как в Сумгаите. Эта зима растянулась на полтора года, вплоть до окончания мною училища. Уже, будучи штурманом ракетного катера в Балтийске, или Пилау, кому как удобно, я узнал, что в город были введены десантные войска, которые начали кромсать всех подряд. Им был чужд этот город, им были чужды эти люди, им было наплевать, что азербайджанец, которого они только что избили, этой ночью рисковал жизнью, пряча у себя армянина-соседа. Зачем? Есть, приказ навести порядок, и они наводили порядок. Под одну гребенку. Всех. Подряд. И тогда озлобились те, кто еще вчера помогал навести порядок в родном городе. Десантники не знали, что нельзя победить целый народ, находясь на его земле. Им вообще не положено знать, им положено выполнять приказы. Не взирая на обстоятельства. И вот тогда слово беженец прочно вошло в лексикон бакинцев. Именно тогда мои родители вынуждены были бросить все, и ехать искать новое место жительства. Именно тогда родители жены, с десятилетним сыном, вынуждены были бросить все, и ехать искать новое место жительства. Именно тогда, потеряв связь с ними, я метался по Балтийску, пытаясь связаться хоть с кем нибудь в Баку. Но Баку молчал. Только через неделю, я узнал что мои родители теперь под Краснодаром, а родители жены под Воронежем.

Ну вот, опять. Ну сколько же уродов на дороге. Дорога с горки, причем с хорошей горки. Я еду на одних тормозах, про газ даже не мечтаю, скорость 40 км/ч, слева от меня шикарная БМВ, едет таким же способом. Зато справа, какой то урод на копейке, разогнался так, что остановится уже не в состоянии, а там внизу каменная стена. Хоть бы не догадался тормоз до пола жать. Все таки догадался, машину начинает крутить, каким то чудом ни кого не зацепив, и прям задницей в стену. Отгонялся. Тэ-э-экс, притормозим, посмотрим, чё и как. Ну вроде все живы, а машина все, отбегала свое. Ага, а вот и на меня из соседней машины уставились, и судя по выражению лица, и шевелящимся губам, произносится тирада о том, что на дорогах сплошные уроды. Ну прости мужик, ну не мог я тебя не подрезать, ну некуда мне было деваться. Разошлись ведь, никто никого не зацепил ведь? Ну и хорошо. Эх, скорее бы лето.

Мне очень редко снятся сны, но прошлым летом мне приснился очень яркий сон. Я был в Баку. Сначала я оказался у нашей школы, я просто стоял и смотрел на нее. Потом мне захотелось побывать на нашем корабельном кладбище. И я вдруг, без всякого перехода оказался там. . Во-о-он, в самом конце пирса стоит «Индигирка» с огромной трубой. Это уже история. А вот и наша излюбленная баржа, давно вросшая в песок. А вон видна былая красавица «Улдуз». Улдуз по-азербайджански – звезда. И в этом сне она снова стала для меня Звездой. А вот невдалеке старый плавучий кран, со стрелой, взметнувшейся в небо на все двадцать метров, и я уже не побоюсь залезть на самую верхушку, и прыгнуть. А вот и разрушенная пристань. Немного засаднило грудь, неоднократно в кровь расцарапанную об ракушки, лежащие под этой пристанью. И снова я оказываюсь в другом месте. Теперь это наш двор. Но почему вокруг чужие лица, где все друзья? Ах да, все разъехались, у всех теперь новая родина. И тут меня начинают душить слезы, я прижимаюсь к родным стенам, и уже не сдерживаясь, реву. Тут сон прерывается. В горле першит. Неужели я плакал на самом деле? Да нет, жена спит спокойно, иначе бы давно растолкала. Надо пойти покурить. А чего это собственно я так расстроился? В Баку сейчас все хорошо, жизнь наладилась…. Да нет, не наладилась, нет больше того Баку, который знали мы, того, где на вопрос: кто ты по национальности, все отвечали – БАКИНЕЦ.

Всем Мир!

текст — Игорь Лодянов, интернет
видео-  Павел Антонов

Посетите нашу страничку, где можно купить грампластинки, кассеты, аппаратуру